Автор Тема: ОТРЫВКИ И3 «АВТОБИОГРАФИИ ЙОГА»  (Прочитано 1012 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Дельфин*

  • Администратор
  • Почётный Хранитель
  • *****
  • Сообщений: 8756
  • Положительные отзывы 2031
ОТРЫВКИ И3 «АВТОБИОГРАФИИ ЙОГА»

Для всей индийской культуры издавна характерны особые отношения между гуру и учениками, порождаемые стремлением к поиску объективной истины.
Мой собственный путь привел меня к моему гуру, человеку, подобному Христу, человеку, жизнь которого еще станет краеугольным камнем бытия грядущих поколений. Он принадлежал к тем великим Учителям, что создают истинное богатство Индии. Учителя, подобные ему, вынуждены появляться в каждом новом поколении Индии, чтобы наша земля сумела избегнуть судьбы Древнего Египта и Вавилона....
К ранним моим воспоминаниям принадлежат образы моих прежних инкарнаций, не связанные с каким-либо конкретным временным пластом. Я помню совершенно отчетливо одну из прежних моих жизней, жизнь йога в убеленных снегом Гималаях. (Память, взгляд, брошенный в прошлое, рождает мысли, обращенные в будущее и связанные между собой трансцедентной нитью.)
Но и по сей день помню я то смиренное и беспомощное чувство моего детства, которое я с болью осознал, когда понял, что не в силах ни убежать от своих воспоминаний, ни понять их правильно. Это-то и стало причиной неистребимой тяги к молитвам, которую я испытывал сызмала, — буйство моих чувств нашло в душе моей многоязычный отклик.

МОИ РОДИТЕЛИ и РАННЕЕ ДЕТСТВО

Постепенно из этого многоязычного хаоса выкристаллизовывались слова на родном для моих соотечественников бенгальском языке, и я привык к ним. Но как же наивны представления взрослых о кругозоре маленьких детей, ибо взрослые твердо уверены, что ребенок занимает свой ум только игрушками и ковырянием в носу!
Мое физическое бессилие и духовный переполох часто выражались в приступах упрямых рыданий. И поныне я помню смятение моих родителей, братьев и сестер, безуспешно пытающихся утешить меня... Впрочем, помню я и многое другое: материнская нежность, первые попытки создать слова и встать на ноги.... Эти маленькие события ранних лет обычно довольно скоро забываются, но именно они закладывают естественный фундамент доверия человека к собственной сути.
Мои восходящие к давнему прошлому воспоминания вовсе не уникальны. Как известно, многие йоги во время драматического перехода от жизни к смерти сохраняют свое сознание неизмененным.... Если пророки всех времен говорят правду, то человек — это нематериальная и вечная душа. Действительно, если бы человек был только плотью, его бытие действительно закончилось бы с переходом через рубеж смерти.
Не пугайтесь, если даже яркие воспоминания о раннем детстве покажутся вам чем-то странным: они — явление довольно частое. Во время моих странствий за рубежом я часто слышал аналогичные воспоминания из уст достойных доверия людей...
Я родился 5 января 1893 г. в Горакхпуре, местечке на северо-востоке Индии, у подножия Гималаев, и провел там первые восемь лет моей жизни. Нас было восемь детей в семье: четыре мальчика и четыре девочки. Я, Мукунда Лал Гош, был вторым сыном и четвертым по счету ребенком в семье. Мать и отец были бенгальцами и принадлежали к касте кшатриев. Оба вели праведный образ жизни; их взаимная любовь была спокойна и достойна и никогда не расточалась в легкомысленности.
Отец — Бхагабати Харан Гош — был добропорядочным, серьезным и временами строгим человеком. Мы, дети, очень любили его, но все же соблюдали в отношениях с ним уважительную дистанцию. Выдающийся логик и математик, он руководствовался в жизни только велениями разума. Но мать была самой добротой и воспитывала нас исключительно любовью. После смерти матери отцу передалась часть ее духовной нежности, и его взгляд часто напоминал мне о ней.
Именно мать довольно рано познакомила нас, детей, со священными текстами. Она воспитывала нас, постоянно рассказывая «к месту» истории из «Махабхараты» и «Рамаяны».
Каждый вечер в знак уважения перед нашим отцом матушка вместе с нами шла встречать его с работы.
Он занимал в Обществе железных дорог Бенгал-Нагиур должность, сравнимую с постом вице-президента. Его работа была связана с постоянными разъездами, а потому уже в раннем детстве мне довелось увидеть самые разные города.
Мать была женщиной щедрой и охотно принимала участие в нуждающихся. Отец тоже был по природе своей человеком добрым, однако его уважение перед законом и порядком распространялось и на «домашнюю кассу».
...Однажды мать за две недели умудрилась истратить на бедных больше денег, чем отец зарабатывал в месяц.
—   Все, о чем я прошу тебя, — сказал отец, — так это о том, чтобы ты тратила деньги на благотворительность в разумных пределах.
Даже такой нежный упрек из уст мужа сильно опечалил матушку. Ничего не объяснив нам, детям, даже не упомянув об этом разговоре, она велела запрягать дрожки.
—   Всего доброго, я возвращаюсь к своей матери! — Старый, известный с давних пор ультиматум!
Мы здорово перепугались и принялись громко плакать, но, к счастью, в это время пришел наш дядя по материнской линии. Именно он шепнул отцу на ушко мудрый и, без сомнения, очень древний совет. После того как отец сказал матери несколько примиряющих слов, она с легким сердцем велела распрягать дрожки. Так закончился единственный конфликт между моими родителями.
Впрочем, я вспоминаю еще один примечательный разговор:
—   Дай мне, пожалуйста, десять рупий для бедной, несчастной женщины, что стоит у дверей нашего дома! — улыбка матери была вполне убедительной.
—   Почему именно десять рупий? И одной вполне достаточно. — И, оправдывая свою «скупость», отец добавил: — Когда внезапно скончались мой отец, бабушка и дедушка, я впервые узнал, что такое бедность. Мой завтрак перед долгой дорогой к школе состоял всего лишь из одного маленького банана. Позднее, во времена моего студенчества, я оказался в такой нужде, что вынужден был обратиться с просьбой к состоятельному судье: мол, не мог бы он давать мне рупию в месяц. Он отказал мне в прошении, ответив, что ему самому не прожить без этой рупии.
Матушка отреагировала на его слова с большой находчивостью:
—   С какой же горечью ты вспоминаешь об утрате одной рупии! — сказала она. — Неужели ты бы хотел, чтобы в будущем та женщина точно с такой же горечью вспоминала о том, как не получила десять рупий, когда они были ей так нужны?
—   Ты победила! — и известным с древности жестом восторженного супруга отец открыл свой кошелек. — Вот десять рупий. Отдай их ей с моими наилучшими пожеланиями.
Отец склонен был любую новую идею сначала категорически отвергнуть. Его предубеждение против той незнакомой женщины, столь быстро пробудившей сострадание в душе матери, было обычным проявлением его предусмотрительности. Тот, кто не дает сразу же своего согласия, следует великому правилу: «Сначала подумай — потом действуй!» Я всегда замечал, что отец обладает здравым и рассудительным умом. Если я мог подкрепить мои просьбы парой стоящих аргументов, он почти всегда поддерживал меня в моих желаниях, будь то путешествие во время каникул или покупка нового велосипеда.
Отец требовал от своих детей соблюдения строжайшей дисциплины, но и сам придерживался спартанского образа жизни. Так, к примеру, он никогда не ходил в театр, а проводил свое свободное время в разнообразных духовных упражнениях и изучении «Бхагавадгиты». Отец отрицал роскошь и потому носил пару старой обуви до тех пор, пока не снашивал до дыр подошвы. Впоследствии его сыновья покупали себе автомобили — самое обычное транспортное средство, а отец довольствовался тем, что ежедневно отправлялся в бюро свое на омнибусе.
Для отца деньги не были средством обретения власти. Например, когда он основал Городской банк в Калькутте, он отказался от того, чтобы самому распределять дивиденды. Спустя многие годы после выхода отца на пенсию в Индию прибыл бухгалтер-ревизор из Англии, чтобы проверить книги Общества железных дорог Бен- гал-Нагпур. Он был удивлен, когда выяснил, что отец никогда не позволял начислять незаработанные дивиденды.
—   Он в одиночку исполнял работу трех человек, — сообщил этот человек в Общество железных дорог. — Мы задолжали ему 125 ООО рупий.
После чего отцу был выписан чек на эту сумму. Но отец придал этому обстоятельству так мало значения, что даже позабыл рассказать своей семье. И только спустя много времени мой младший брат Бисхну обнаружил на нашем счете большую сумму денег и спросил о ней отца.
—   Зачем поднимать шум из-за материальных благ? — ответил отец. — Тот, кто стремится к духовному равновесию, не позволит опьянить себя выгодой или пасть при утратах, ибо он знает, что пришел в этот мир без копейки денег и покинет его таким же.
Уже в самые первые годы брака мои родители стали учениками великого Учителя Лахири Махасайя из Бенара. Эти взаимоотношения еще больше укрепили аскетизм моего отца. Моя мать сказала однажды моей старшей сестре Роме весьма примечательную вещь: «Твой отец и я спим вместе только лишь раз в году, чтобы зачать дитя».
Впервые отец повстречал Лахири Махасайя у Абинасха Бабу, представителя Общества железных дорог Бен- гал-Нагпур.
...Когда мы жили в Горакхпуре, Абинасх Бабу очень много рассказывал мне о жизни индийских святых — увлекательные истории, которым я жадно и даже алчно внимал. И всякий раз он добавлял несколько похвальных слов духовному величию своего гуру.
—   Знаешь ли ты, при каких необычайных обстоятельствах твой отец стал учеником Лахири Махасайя? — Когда он обратился ко мне со столь таинственно звучащим вопросом, мы сидели с Абинасхом в саду нашего дома.

Оффлайн Дельфин*

  • Администратор
  • Почётный Хранитель
  • *****
  • Сообщений: 8756
  • Положительные отзывы 2031
Re: ОТРЫВКИ И3 «АВТОБИОГРАФИИ ЙОГА»
« Ответ #1 : 15 Июнь 2016, 17:02:10 »
Стоял душный летний вечер.
Я покачал головой и посмотрел на него с улыбкой, исполненной ожидания.
—   Много лет назад, когда тебя еще и не было на свете, я попросил твоего отца, бывшего тогда моим начальником, дать мне неделю отпуска, дабы я смог навестить моего гуру в Бенаресе. Твой отец развеселился. «Ты что, решил заделаться религиозным фанатиком?» — спросил он и отказал мне. «Если ты действительно хочешь чего- либо добиться в жизни, сосредоточься на своей работе в бюро». В тот же самый день возвращаясь в печали домой, я снова повстречал твоего отца, проезжающего в паланкине. Увидев меня, он отпустил своего слугу с паланкином и пошел пешком вместе со мной. По дороге он пытался утешить меня, втолковывая, почему так важно стремиться к мирскому успеху. Но я слушал его совершенно безучастно, так как мое сердце буквально разрывалось от крика: «Лахири Махасайя, я не смогу жить дальше, не видя тебя!» Тем временем дорога вывела нас к тихому лугу с высокой травой, позолоченной лучами вечернего солнца. Совершенно неожиданно на поле, в нескольких метрах от нас, появился мой великий гуру. Мы замерли на месте в изумлении. Когда он заговорил с нами своим чистым голосом, мы не поверили своим ушам. Он сказал: «Бхагабати, ты слишком суров со своими подчиненными!» И он исчез вновь столь же таинственно, как и появился. Я упал на колени и воскликнул: «Лахири Махасайя! Лахири Махасайя!» Несколько долгих мгновений твой отец стоял, словно громом пораженный — неподвижный и безмолвный. А затем сказал: «Абинасх, чтобы отправиться завтра вместе в Бенарес, я дам тебе не просто отпуск, но и самое себя в придачу. Я должен познакомиться с великим Лахири Махасайя, обладающим даром материализовываться по собственному желанию. Я и жену возьму с собой — хочу попросить Учителя благословить нас на духовный путь. Отведешь ли ты нас к нему?» «Ну, разумеется!» — сказал я, обрадованный неожиданно благоприятному повороту событий — чудесному исполнению моей молитвы. Следующим вечером я отправился в Бенарес вместе с твоими родителями, откуда на следующее утро мы продолжили наш путь на конной повозке, а потом пешком по узким улочкам прямо до дома моего гуру. Когда мы вошли в его маленькую комнатку, он по своему обыкновению сидел в позе лотоса. Мы склонились перед Учителем в низком поклоне. Он бегло взглянул на нас и проницательно — на лицо твоего отца.
«Бхагабати, ты слишком суров с твоими подчиненными».
То были те же самые слова, что произнес он на заросшем прекрасной травой лугу два дня тому назад. А затем Учитель продолжил: «Я рад, что ты позволил Абинасху навестить меня, да еще и решил сопровождать его вместе со своей женой». К великой радости твоих родителей он посвятил их в духовные традиции науки крия-йоги. С того достопамятного дня меня с твоим отцом связала духовная дружба — он стал моим собратом-учеником. Но особую заинтересованность Лахири Махасайя проявил к твоему появлению на свет. Без сомнения, твоя жизнь будет связана с его бытием, ибо благословение Учителя пребудет вечным.
Лахири Махасайя покинул этот мир практически сразу же после моего рождения. Его портрет в дорогой раме украшал семейный алтарь во всех домах, где нам довелось жить. Как же часто утром и вечером сидели мы с матушкой и медитировали перед импровизированным алтарем, украшенным цветами, предварительно полежавшими в ароматическом растворе из сандалового дерева. Воскурив ладан и мирро, раскрыв сердца, молились мы божеству, столь совершенно открывшемуся нам благодаря Лахири Махасайя.
Его образ оказал на меня необычайно сильное воздействие. Подрастая, я все сильнее ощущал глубокую духовную связь с Учителем. Часто во время медитаций видел я, как выходит он из тесной рамки фотографии и, оживший, садится подле меня. Но как только пытался я прикоснуться к стопам его сияющего тела, Лахири Махасайя вновь превращался в обыкновенную фотографию. С годами маленький портрет Лахири Махасайя в рамочке стал для меня живым и сияющим Настоящим. В минуты искушения и смятения я часто обращался к нему с молитвой и всякий раз чувствовал, что он утешает меня и руководит мной.
Поначалу меня очень угнетало, что он не живет более в физической оболочке. Но затем, ощутив его таинственное присутствие, я перестал горевать по нему. Ученикам, разбросанным по всему миру и прилагавшим неимоверные усилия, чтобы добраться к своему Учителю, он часто писал: «Почему вы хотите видеть тело мое, ведь я же постоянно нахожусь в пределах вашего кутастха (вашего духовного зрения)?».
Когда мне было около восьми лет, я пережил удивительное исцеление благодаря портрету Лахири Махасайя, исцеление, еще больше укрепившее мою любовь к нему. Мы жили тогда в нашем семейном имении в Ихапури (Бенгал), и я внезапно слег, заразившись где-то азиатской холерой. Врачи не знали, чем помочь мне, и отказались от моего лечения. Тогда матушка, сидевшая подле моей кроватки, в отчаянии попыталась обратить мое ускользающее внимание на портрет Лахири Махасайя, висевший над моим ложем.
—   Склонись духом пред ним! — Она знала, что я был слишком слаб, чтобы вскинуть руку в приветствии. — Если ты действительно явишь ему преданность свою и мысленно падешь пред ним на колени, ты будешь жить.
Я безучастно глянул на портрет и внезапно заметил, что ослепительный свет заливает мое тело и всю комнату. В одно мгновение исчезли тошнота и другие, не подвластные контролю симптомы болезни, — я вновь был здоров! Я тотчас же почувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы податься вперед и коснуться в благодарность ног матери, ибо это ее непоколебимая вера в гуру помогла мне. А матушка прижала к лицу маленький портрет Учителя:
—   О, всеблагой Учитель, благодарю тебя за то, что светом своим исцелил моего сына!
Тогда понял я, что и она видела тот ослепительный свет, который за одно мгновение исцелил меня от этой, чаще всего смертоносной болезни...
Его фотография стала бесценным моим сокровищем. Она особенно свята, потому что сам Лахири Махасайя подарил ее отцу. Благодарить за этот редкий подарок следует удивительнейшее стечение обстоятельств, о которых я впервые узнал от Кали Кумара Роя, собрата- соученика моего отца. По всему выходило так, что Учитель питал отвращение к фотографированию. Но однажды, не обращая внимания на его протесты, был сделан групповой снимок, где он был изображен в окружении своих учеников, среди которых был и Кали Кумар Рой. Как же поражен был фотограф, когда увидел, что на фотографической пластинке ясно проявились лица всех учеников, а в центре, где должен был находиться Лахири Махасайя, оказалось пустое место. Тогда об этом чуде долго и оживленно спорили...
Но один из его учеников, Ганга Дхар Бабу, опытный фотограф, уверенно заявил, что ему удастся «схватить» ускользающий образ Учителя.
На следующее утро, когда гуру сидел на деревянной скамье в позе лотоса, появился Ганга Дхар Бабу со своим фотоснаряжением. Учитывая все правила предосторожности, он торопливо сделал 12 снимков. И на каждом из них отпечатались деревянная скамья и стена дома; но Учителя на снимках не оказалось. Тут самоуверенность Ганга Дхара Бабу была поколеблена — со слезами на глазах он разыскал своего гуру.
..Лишь спустя много часов прервал свое молчание Лахири Махасайя:
—   Я — Дух. Как может твоя камера запечатлеть незримое?
—   Я вижу, что она не может, святой Учитель. И все же я мечтаю сделать портрет твоего тела-храма. Я согласен, взгляд мой очень ограничен, потому что не ведал я до сего дня, что Дух живет в вас.
—   Приходи завтра с утра пораньше. Тогда и сделаешь портрет.
И вновь настроил фотограф свой аппарат. Но на этот раз не прятался священный лик, отчетливо проявился на снимке. Но с того дня Учитель никогда больше не позволял делать с него фотографии. Я, по крайней мере, таковых не встречал.
Черты лица Лахири Махасайя вряд ли смогут сказать, к какой расе он принадлежал. Его загадочная улыбка отражает святость его связи с Богом. Чуть приоткрытые глаза являют определенный интерес Учителя к этому миру; но их можно назвать и прикрытыми, отражая его погруженность в духовное блаженство. Безразличный к суетным соблазнам этого мира, он был готов в любое время принять вечных искателей истины, которые просили его благословения, приходя к нему со своими проблемами.
...После моего исцеления было мне видение, и такое яркое, что и ныне неизгладимо оно из памяти.
Однажды утром, сидя в постели, я погрузился в глубочайшую из грез.
—   Что скрывается за тьмой закрытых глаз? — вот какая мысль внезапно возникла во мне и, возникнув, не оставляла меня более... Перед моим духовным взором зажегся яркий свет. Образы святых, что сидели, медитируя, в своих горных пещерах, появились в сознании моем, как миниатюрные фигурки персонажей кино на «экране» света, что воцарился в голове моей.
—   Кто вы? — спросил я громко.
—   Мы — йоги из Гималаев. — Этот ответ Небес, так трудно описуемый человеческими словами, заставил мое сердце затрепетать от радости.
—   О, как бы я хотел уйти в Гималаи и быть таким, как вы! — видение исчезло, но серебряные лучи продолжали по-прежнему сплетаться в бесконечные спирали....
—   Что это за удивительный блеск?
—   Я — Извара. Я — свет! — зазвучал голос, подобный громовому раскату.
—   Я хочу стать единым целым с тобой!
Божественный экстаз медленно исчезал, оставляя пылающую тоску во мне — тоску обретения Бога. «Он есть беспрестанная, вечно новая радость!» Еще очень долго звучало во мне вдохновение...
Не менее примечательно для меня другое воспоминание детства — примечательно в буквальном смысле, ибо я и по сей день сохранил от нею шрам. Я и моя старшая сестра Ума сидели как-то утром под кедром в нашем саду в Горакхпуре. Она помогала мне читать бенгальский букварь, что было не так-то и просто, так как я не мог отвести глаз от попугаев, пикировавших на поспевшие к тому времени фруктовые плоды.
Ума охала из-за фурункула на ноге, смазывая его мазью из маленькой баночки. Я тоже решил помазать руку.
—   Зачем тебе лекарство для здоровой руки?
—   Потому что, сестренка, я чувствую, что завтра у меня тоже вырастет фурункул. Я помажу твоей мазью то место, где он вскочит.
—   Ты — маленький жулик!
—   Сестренка, не называй меня жуликом! Подожди лучше до завтра! — сказал я убежденно.
Поскольку мои слова сестру ничуть не убедили, она принялась дразнить меня. Тут я и заявил решительно:
—   Силой воли моей докажу тебе, что завтра у меня на этом самом месте вскочит огромный фурункул. Вдвое больше, чем у тебя!
И на следующее утро у меня действительно появился на руке здоровенный фурункул, вдвое больше по размеру, чем у Умы. С криком моя сестра поспешила к матери:
—   Мукунда стал колдуном!
С самым серьезным видом матушка принялась умолять меня никогда больше не пользоваться силой слова, чтобы причинить вред. Я принял ее совет близко к сердцу и с тех пор старался следовать ему.
Мой фурункул пришлось удалять хирургическим путем, после чего и остался заметный шрам. Так что я постоянно ношу на правой руке отчетливый предупредительный знак, напоминающий мне о действенности человеческого слова.
Простые и, вроде бы, безобидные слова, с которыми я, сильно сосредоточившись,   обратился к моей сестре, обладали столь огромной потаенной силой, что подействовали подобно бомбе, причинив вполне реальный вред. Позднее я узнал, что взрывной силой вибраций слова можно и должно управлять мудро, дабы преодолеть любые препятствия, не нанося себе никаких шрамов и не порождая упреки окружающих*.
Когда наша семья переехала в Пенджаб, я приобрел портрет Божественной Матери Кали* и украсил им маленький алтарь на балконе нашего дома. Непоколебимая уверенность в том, что теперь каждая из моих молитв будет услышана, наполняла мою душу.
Однажды я стоял, возвышаясь над крышами двух соседних домов, отделенных от нашего дома узким проулком.
—   Почему ты такой тихий? — спросила Ума и, дразня, толкнула меня в бок.
—   Я думаю о том, как удивительно то, что Божественная Мать дарует мне все, о чем я прошу ее.
—   Может, она тебе и этих бумажных змеев сейчас подаст? — засмеялась сестренка.
—   Почему бы и нет? — Ия начал про себя молиться о бумажных змеях.
В Индии проводятся состязания бумажных змеев, бечевки которых покрываются клеем и маленькими осколками стекла. Каждый игрок старается перерезать бечевку, которую держит в руках его противник. Бумажный змей, выпущенный на свободу, парит над крышами, доставляя участникам состязаний удовольствие поймать его вновь.
Поскольку Ума и я стояли на крытом балконе, поймать бумажного змея, находящегося в состоянии свободного парения, казалось просто невозможным. К тому же шнур, конечно же, зацепился бы за что-то на одной из крыш.
Участники состязаний на другой стороне проулка начали игру. Когда первый шнур был перерезан, бумажный змей полетел в моем направлении. Когда ветер внезапно утих, бумажный змей замер на миг в воздухе, а его шнур зацепился за кактус на крыше соседского дома. Длинный конец шнура свисал так, что я без труда смог ухватить его и протянуть Уме свою добычу.
—   Это только необычное стечение обстоятельств, случайность, а вовсе не ответ на твою молитву! Вот если и другой змей прилетит к тебе, тогда я поверю.
Однако удивленные глаза моей сестры говорили куда красноречивее всяких слов. Я продолжал молиться.
Как второй участник состязания ни цеплялся за своего бумажного змея, тот вырвался на свободу и подлетел ко мне на ветру. Мой добровольный помощник кактус вновь вцепился своими колючками з длинный шнур, и я передал Уме мой второй трофей.
—   Воистину Божественная Мать услышала тебя! Все это так необычно! — И моя сестра бросилась бежать прочь, подобно перепуганной косуле.

Оффлайн Дельфин*

  • Администратор
  • Почётный Хранитель
  • *****
  • Сообщений: 8756
  • Положительные отзывы 2031
Re: ОТРЫВКИ И3 «АВТОБИОГРАФИИ ЙОГА»
« Ответ #2 : 17 Июнь 2016, 12:39:37 »
СМЕРТЬ МОЕЙ МАТЕРИ И ТАИНСТВЕННЫЙ АМУЛЕТ

Сокровенным желанием моей матушки было увидеть женатым моего старшего брата.
—   Ах, если бы я увидела лицо жены Ананты, я обрела бы небесный рай уже на земле! — Как же часто слышал я эти слова из материнских уст. Слова, отражавшие мечту увидеть продолжение семьи в грядущих поколениях.
В то время когда Ананта учился, мне было одиннадцать лет. Мать находилась тогда в Калькутте, где с радостью занималась подготовкой к свадьбе. Я вместе с отцом остался один в нашем доме в Барели, расположенном на севере Индии, куда отец был переведен после двухлетнего пребывания в Лаборе.
Я и до того становился свидетелем великолепных свадебных церемоний моих старших сестер Ромы и Умы, но подготовка к свадьбе Ананты, старшего сына, затмила своей пышностью все виденное мной раннее. Мать приветствовала бесчисленных родственников, ежедневно прибывавших в Калькутту из самых отдаленных уголков страны, и старалась разместить их со всеми удобствами в просторном, только недавно приобретенном доме № 50 на улице Амхерста. Все было подготовлено — и изысканные закуски для банкета, и празднично украшенный трон, на котором моего брата должны были отнести в дом его невесты, и цветастые фонарики, и огромные слоны и верблюды из картона. Три оркестра (английский, шотландский и индийский) уже репетировали, а тамада и священнослужители готовились заняться ритуалами...
Мы с отцом пребывали в самом праздничном расположении духа, намереваясь заранее прибыть в Калькутту, чтобы принять участие в торжествах. Но незадолго до того великого дня мне было видение, предвестник ужасного...
Это случилось в полночь, когда я спал рядом с отцом на веранде нашего бунгало. Я внезапно пробудился от странного трепетания накинутой надо мной москитной сетки. Призрачный занавес откинули, и я увидел любимое лицо матушки.
—   Разбуди отца! — прошептала она чуть слышно. — Садитесь на первый поезд в четыре часа утра и торопитесь в Калькутту, если хотите еще раз увидеть меня! — И тут же она исчезла.
—   Папа! Папа! Матушка лежит при смерти! — Мой жуткий крик разбудил его. Всхлипывая, я рассказал ему о таинственном видении.
—   Да это не что иное, как галлюцинации! — заявил отец, принимая, как обычно, в штыки все новое и необычное. — У матери твоей прекрасное здоровье. Поедем, только если утром получим дурное известие.
—   Ты же никогда не простишь себя за то, что мы не поехали прямо сейчас! — выкрикнул я и добавил с горечью. — Ия тоже никогда не прощу тебя!
Утро следующего дня принесло нам печальное подтверждение: «Жизнь матери в опасности. Свадьбу пришлось отложить. Срочно выезжайте!»
Опечаленные, мы отправились в путь. На вокзале, где нам следовало делать пересадку, нас встретил мой дядя, давно дожидавшийся нашего приезда. Именно в этот момент поезд тронулся с места, набирая скорость. В моей душе царило такое смятение, что я едва не поддался порыву броситься на рельсы. Внутренний голос подсказал мне, что в этот момент я потерял матушку, а без нее мир для меня опустел. Мать была поверенной моего Духа, самым любимым человеком на земле. Как часто я находил в ее темных глазах утешение в маленьких горестях моего детства!
С замирающим сердцем, я задал дяде вопрос:
—   Она еще жива?
Он прочитал по лицу моему безмерное отчаяние и ответил:
—   Конечно же, конечно, она жива!
Но я не поверил ему.
Когда мы добрались до нашего дома в Калькутте, то предстали перед непостижимой загадкой смерти. Я впал в состояние внутреннего оцепенения. Пройдут годы прежде, чем я сумею притушить горечь утраты...
Не выдержав боли, я вознесся душой к вратам небесным, взывая к Божественной Матери. Ее слова облегчили мучения моего сердца: «Я — та, кто охранял тебе жизнь в жизни, наполняя ее материнской нежностью. В моих глазах вновь обретешь ты любимые черные глаза, что ищешь непрестанно».
После огненного погребения моей любимой матушки мы с отцом вернулись в Барели. Там ежедневно поутру я совершал торжественное паломничество к высокому дереву, дарующие тень ветви которого раскинулись над нежной, зелено-золотистой травой и нашим бунгало. В минуты октровения мне казалось, что белые цветки надают с дерева как жертва на зеленый алтарь травы. Мешая слезы с росой, я замечал странный, неземной свет, рассеивающий сумерки, и просыпалась во мне болезненная тоска по Богу, и чувствовал я непереносимое желание затвориться в Гималаях...
В это самое время с визитом в Барели прибыл один из моих двоюродных братьев, недавно вернувшийся со святой горы. Жадно вслушивался я в его рассказы о йогах и свами, живших в уединенных горных пещерах.
—   Давай сбежим из дома и отправимся в Гималаи! — предложил я в один из дней младшему сыну нашего управляющего Двархе Прасаду. Однако мое предложение не нашло у него отклика. Более того, он выдал меня моему старшему брату, приехавшему повидать отца. Вместо того чтобы улыбнуться наивному плану малыша, Ананта принялся меня постоянно «клевать»:
—   Ну, и где твои оранжевые одежды? Какой же ты без них свами?
Необъяснимым образом эти слова повергали меня всякий раз в дрожь восторга, ибо я видел себя монахом, странствующим по Индии. Может быть, слова брата будили во мне воспоминания о прошлой жизни? Так это было или не так, но я знал, что одежды этого известного с давних пор монашеского ордена смотрелись бы на мне естественно и просто.
Однажды утром, когда я болтал с Двархой (сыном управляющего), меня, словно лавиной, окутало снегом любви к Богу. Моего спутника нимало не взволновала моя словоохотливость, зато я сам с трепетом вслушивался в собственные слова. В тот же полдень я попытался бежать в долину Наини, расположенную у подножья Гималайских гор. Однако брат Ананта догнал меня, и я был вынужден с печалью в сердце воротиться обратно в Барели. Единственным из дозволенных мне «путешествий» стали мои утренние визиты к любимому дереву. В тоске взывал я к потерянным мною матерям: земной и Божественной. Пустоту, воцарившуюся в семье после смерти матушки, было невозможно заполнить. Отец так и не женился более в отведенные ему на земле сорок лет жизни. Он стал своим детям одновременно и доброжелательным отцом, и нежной матерью. Спокойно и мудро решал он встававшие перед семьей проблемы, но после работы обязательно уходил в свою комнату, чтобы там в тишине и просветлении духа заниматься крия- йогой. Спустя много лет после смерти матери я попытался нанять английскую экономку, чтобы скрасить отцу жизнь. Но отец лишь покачал головой:
—   Со смертью твоей матушки мне ни к чему прислуга. — Его взгляд, свидетельствующий о верности и привязанности, сохраненной на всю оставшуюся жизнь, блуждал где-то вдали. — Я не позволю никакой другой женщине заботиться обо мне.
Спустя четырнадцать месяцев после безвременной кончины матушки я узнал, что она оставила мне духовный завет. Ананта, присутствовавший у ее смертного ложа, записал мамины слова. И хотя матушка просила его передать мне свое послание через год, он выждал чуть больше. Незадолго до отъезда в Калькутту, где он собирался жениться на девушке, выбранной для него матушкой, он позвал меня к себе.
—   Мукунда, я решился передать тебе одно странное послание, — сказал он мне с легкой улыбкой. — До сегодняшнего дня я боялся, что оно укрепит тебя в желании бежать из дома. Но ты ведь сжигаем божественным рвением... Когда я поймал тебя перед бегством твоим в Гималаи, то мне стало ясно, что я обязан исполнить данный мной обет. — С этими словами он передал мне маленькую шкатулочку и письмо матушки.
«Возлюбленный сын мой Мукунда, эти слова должны стать моим последним благословением тебе, — говорила матушка. — Настало время рассказать о тех необычных событиях, что последовали после твоего рождения. Когда мне впервые дали подержать тебя, только что рожденного на свет, на руках, я уже знала, что за путь предопределен тебе. Я отнесла тебя к дому моего гуру в Бенаресе, но там было полно его учеников, так что я не могла даже видеть фигуру находившегося в состоянии глубочайшей медитации Лахири Махасайя.
Лаская тебя, молилась я, чтобы великий гуру заметил меня и дал тебе свое особое благословение. Моя немая мольба становилась все жарче, и тут гуру открыл глаза и попросил меня выйти вперед. Другие ученики освободили для меня место подле него, и я смогла припасть к его святым стопам. Лахири Махасайя взял тебя на колени и положил руку тебе на лоб, подобно тому, как делается это во время духовных крестин.
„Маленькая мать, твой сын станет йогом и духовным вождем, и многим душам он укажет дорогу в Царство Божие".
Сердце мое возликовало, когда я узнала от всеведающего гуру, что моя сокровенная молитва услышана: незадолго до твоего рождения Учитель уже говорил мне, что ты последуешь его дорогой.
Позднее, сын мой, мы, твоя сестра Рома и я, узнали о твоем видении Великого Света, ибо наблюдали за тобой из соседней комнаты, когда ты неподвижно сидел на ложе. Когда ты говорил, что уйдешь в Гималаи искать Бога, твое маленькое личико сияло, а голос являл железную решимость. Так и узнала я, возлюбленный сын мой, что путь твой идет прочь от всей мирской суеты. А затем я получила и еще одно подтверждение, и это было самое странное из тех событий, что заставляют меня ныне, на смертном одре, написать это письмо.
Речь пойдет о встрече в Пенджабе с неким существом. Однажды утром, когда мы еще жили в Лаборе, в мою комнату вошел слуга и сказал:„Милостивая госпожа, у ворот стоит незнакомый мне садху и желает поговорить с матерью Мукунды".
Эти безыскусные слова растрогали меня до глубины души, и я тотчас же вышла поприветствовать его. Когда я склонилась к ногам его, то почувствовала, что этот садху был истинным посланником Бога.
„Мать, — сказал он, — великий Учитель велел сказать тебе, что скоро истечет срок твоей земной жизни. Твоя ближайшая болезнь станет последней"*. Затем он надолго замолчал. Я же не испытывала никакого страха, наоборот, великое умиротворение снизошло на меня. Потом садху добавил: „Ты должна сохранить серебряный амулет, который еще появится у тебя, но не сегодня. Чтобы доказать правдивость слов моих, талисман материализуется в руках твоих во время завтрашней медитации. На смертном ложе возьми со старшего своего сына Ананты клятву, что он будет хранить амулет в течение целого года, а потом передаст твоему второму сыну. Мукунда сумеет понять значение талисмана великого Учителя. Он должен получить его тогда, когда будет готов отказаться ото всех мирских соблазнов и начать свой поиск Бога. Если амулет достигнет цели за несколько лет, он вновь исчезнет. Он вновь вернется туда, откуда явился, даже если хранить его за семью замками".
Я предложила святому милостыню* и склонилась пред ним в почтении. Он благословил меня на прощанье, но дар мой не принял. На следующий вечер, когда я медитировала, меж моих пальцев материализовался серебряный амулет, как и предсказал мне садху. Он казался холодным и гладким... Я бережно хранила его свыше двух лет и передаю теперь Ананте. Не печалься обо мне, ибо мой великий гуру забирает меня в бесконечность. Прощай, дитя мое! Да хранит тебя Космическая Мать!»
С появлением амулета на меня снизошло внезапное озарение и угасшие было воспоминания снова ожили в моей душе. Старинный, округлой формы талисман, покрытый символами на санскрите, выглядел очень странно. Я знал, что он передан мне моими Учителями из прошлой жизни, незримо управлявшими каждым моим шагом на пути бытия. Но хранил талисман и другую тайну, которую я не смею здесь раскрыть.
Маленький мальчик, все планы которого постоянно строились вокруг побега в Гималаи, ежедневно поднимался ввысь на «крыльях» амулета.
...Талисман был весь исписан мантрами. А сила звуков и человеческого голоса (вах) нигде не исследовалась столь основательно, как в Индии. Именно мудрецы Индии первыми узнали, что существуют вибрации ОМ, пронзающие собой всю Вселенную («Слово», или «великий шум вод», упоминаемое в Библии), и его три манифестации, или «гуна»: сотворение, дальнейшее существование и закат/ гибель (Таиттирия — Упанишады 1, 8). Одна из трех характеристик ОМ проявляется у каждого из когда-либо произнесенных слов. Вот почему во всех священных текстах содержится завет человеку всегда говорить правду!
Это означает, что мантра амулета, порождающая сильнейшие духовные вибрации, обязательно должна быть правильно произнесена на санскрите. Дело в том, что каждая из 50 букв алфавита санскрита обладает устоявшимся, неизменяемым произношением.
Многие ученые отказались от прежней теории происхождения санскрита из семитских источников, после того как печати были найдены в долине Инда. Археологические раскопки нескольких крупных городов, проведенные около Мохенджо-Даро и Хараппы, свидетельствовали о высоком уровне культуры «индийской истории, обращающей наш взор в отдаленные эпохи, о точных датировках которых можно только догадываться» (Джон Маршалл. Мохенджо-Даро и цивилизация Инда, 1931).
Если теория хинди о человеческой культуре, возникшей в древнейшую эпоху истории, подтвердится, это докажет, что древнейшим языком мира является санскрит. Сэр Уильям Джонс, основатель Азиатского общества, говорит, что «санскрит — удивительнейшая структура, более совершенная, чем греческий язык, и более всеобъемлющая, чем латынь. Кроме того, он превосходит их по утонченности выражения».
«С возрождением интереса к исследованию античности,— гласит текст в Encyclopedia Americana, — ни одно событие в истории культуры не имело такого значения, как повторное открытие санскрита европейскими учеными во второй половине XVIII столетия. Языкознание, сравнительная грамматика, мифология и теология должны быть благодарны за свое возникновение открытию санскрита».


Оффлайн Дельфин*

  • Администратор
  • Почётный Хранитель
  • *****
  • Сообщений: 8756
  • Положительные отзывы 2031
Re: ОТРЫВКИ И3 «АВТОБИОГРАФИИ ЙОГА»
« Ответ #3 : 05 Июль 2016, 10:30:00 »
СВЯТОЙ С ДВУМЯ ТЕЛАМИ

—   Отец, я смогу съездить в Бенарес, если пообещаю тебе вновь вернуться домой?
Отец прекрасно понимал мою жажду путешествий и с самого раннего детства позволял мне в обществе нескольких моих друзей путешествовать по многим городам и местам паломничеств. Его должность чиновника железных дорог очень помогала любящей путешествия семье, ибо он всякий раз покупал для нас билеты первого класса, позволявшие наслаждаться всеми прелестями пути.
Отец пообещал мне подумать над моей просьбой. На следующий день он позвал меня к себе и вручил мне билет до Бенареса и обратно, несколько рупий и пару писем.
—   Я тут сделал деловое предложение одному моему другу из Бенареса, Кедару Натху Бабу, но, к сожалению, его адрес где-то затерялся. Впрочем, я надеюсь, что ты передашь ему это письмо через нашего общего друга Свами Пранабананда. Свами — мой собрат-соученик, он достиг высокой степени духовного развития, так что ты только выиграешь от знакомства с ним. Второе письмо послужит тебе отличной рекомендацией.
А потом, подмигнув мне, добавил:
—   Но не забудь вернуться домой, ладно?
И я с восторгом двенадцатилетнего путешественника отправился в путь (кстати, я и поныне испытываю детскую радость перед сменой мест). Прибыв в Бенарес, я сразу отыскал дом Свами. Входная дверь была не заперта, я вошел в дом и поднялся на первый этаж, где попал в длинную, чем-то напоминающую зал комнату. Там на помосте я увидел коренастого человека, сидящего в позе лотоса в одной лишь льняной набедренной повязке. Он был лыс, а на гладко выбритом лице не было видно ни единой морщинки. Блаженная улыбка бродила по его лицу. Он приветствовал меня как старого друга и разуверил в мнении, что я помешал ему.
—   Баба ананд! (Будь благословенен, мой дорогой друг!) — сказал он с детской приветливостью. Я склонился перед ним и коснулся его ног.
—   Вы и есть... Свами Пранабананда?
Он кивнул в ответ.
—   А ты — сын Бхагабати? — Свами сказал это, хотя я еще не успел достать письмо отца из кармана. Полный изумления, я передал ему рекомендательное письмо, казавшееся теперь чем-то лишним.
—   Конечно, я найду для тебя Кедара Натха Бабу. — Святой вновь поразил меня своей проницательностью — он только мельком глянул на письмо. Зато он с любовью отозвался о моем отце.
—   Знаешь ли ты, что у меня двойной пенсион? Один я получаю по рекомендации твоего отца (я ранее работал с ним в управлении железных дорог), а второй — от моего Небесного Отца, ибо всегда исполнял мои земные обязанности, сообразуясь с велениями совести.
Я не совсем понял его замечание.
—   А что за пенсион вы получаете от Небесного Отца, господин? Он что, бросает вам деньги?
Свами засмеялся.
—   Я имею в виду пенсион, приносящий мне вечный мир — награду за долгие годы медитаций. К деньгам у меня больше нет интереса, ибо у меня слишком мало материальных потребностей. Позже и ты поймешь значение второго пенсиона...
Тут святой неожиданно прервал наш разговор и замер в неподвижности. Выражение его лица чем-то напоминало лик сфинкса. Сначала его глаза блестели, как будто следили за чем-то интересным в пространстве, но потом из них исчезло даже какое-либо отражение мысли. Его молчание заставило меня забеспокоиться, ибо он так и не сказал мне, где я смогу отыскать друга отца. Слегка обеспокоенный, я озирался в комнате, в которой не было никого, кроме нас со Свами. В конце концов взгляд мой уперся в его деревянные сандалии, лежавшие около помоста.
—   Маленький господин, не волнуйся ты так. Человек, с которым ты хотел бы поговорить, будет здесь через полчаса. — Йог читал мои мысли с искусством, которое сейчас мне уже не кажется чем-то удивительным.
И вновь он впал в необъяснимое молчание. Когда мои карманные часы показали, что полчаса уже прошли, Сва- ми внезапно поднялся со своего места.
—   Думаю, Кедар Натх Бабу уж приближается к дверям, — сказал он.
Тут уж и я услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Я был окончательно сбит с толку: «Как же так произошло, что друг отца был вызван сюда без какого-либо послания? Ведь Свами ни с кем, кроме меня, не разговаривал после моего прибытия!»
Я бросился вон из комнаты и помчался вниз по лестнице. Где-то на полпути я повстречался с худеньким светлокожим человечком среднего роста, который, казалось, куда-то очень торопился.
—   Вы — Кедар Натх Бабу? — взволнованно спросил я
его.
—   Да. А ты не сынок ли Бхагабати, что должен ждать меня здесь? — спросил он, улыбаясь мне по-дружески.
—   А как вы попали сюда, господин? — его необъяснимая осведомленность меня смутила и даже немного рассердила.
—   Сегодня случилось нечто странное! Где-то час тому назад, когда я совершал омовения в Ганге, ко мне пришел Свами Пранабананда. Я понятия не имею, откуда он смог разузнать, что я нахожусь именно там, а не где-нибудь еще.
«Сын Бхагабати ждет тебя в моем доме, — сказал он мне. — Не хочешь ли пойти со мной?» Я с радостью согласился. Однако, когда мы с ним отправились вперед рука об руку, я, к удивлению своему, никак не мог поспеть за Свами, хотя у него на ногах были тяжелые деревянные сандалии, а у меня — легкая обувь.
«Сколько тебе понадобится времени, чтобы добраться до моего дома?» — спросил Пранабананда, внезапно останавливаясь.
«Ну, где-то около получаса».
«Мне следует решить еще кое-какие дела, так что я буду вынужден тебя сейчас покинуть, — сказал он, бросая на меня загадочный взгляд. — Ступай в мой дом, я буду ждать тебя там вместе с сыном Бхагабати». И не успел я ему ничего сказать, как он обогнал меня и исчез в толпе. А я отправился сюда и торопился уже, как мог.
Это объяснение только усилило мое волнение. Я спросил его, давно ли он знаком со Свами.
—   В прошлом году мы с ним встречались пару раз, но в последнее время вообще не виделись. Поэтому-то я так и обрадовался, увидев его сегодня во время купания в Ганге.
—   Или я ослышался, или сошел с ума! Он привиделся вам или вы его действительно видели, пожимали его руку и слышали его шаги?
—   Не знаю, к чему ты клонишь, — сказал Кедар, чуть покраснев с досады, — но я не обманываю тебя! Неужели ты не понимаешь: я мог узнать, что ты здесь и ждешь меня, только от Свами!
—   Но этот человек, Свами Пранабананда, в течение целого часа ни на секунду не сходил с места. — И тут я рассказал ему всю историю от начала до конца, не утаив даже нашего со Свами разговора.
Он выслушал меня до конца, вытаращив глаза от удивления.
—   Мы действительно находимся в материальном мире или нам все снится? Никогда бы не подумал, что стану свидетелем подобного чуда. Я считал этого Свами лишь проницательным и мудрым человеком, а теперь вижу, что он способен воплощаться и действовать во втором теле.
Вместе мы вошли в комнату святого. Кедар Натх Бабу кивнул на деревянные сандалии, лежавшие подле помоста.
—   Смотри, это те самые сандалии, которые были на Свами на берегу Ганга, — шепнул он. — А еще на нем была только набедренная повязка, точно такая же, как та, в которой он сидит.
Когда гость склонился перед ним, святой мне весело улыбнулся.
—   Почему тебя все это столь сильно поразило? Скрытое единство всех вещей, относящихся к зримому миру, не представляется таинственным для настоящего йога. Например, я могу наблюдать за моими учениками в далекой Калькутте в любое время, могу даже беседовать с ними. Но и они точно так же могут преодолевать любое материальное препятствие.
По-видимому, Свами хотел подлить масла в духовный огонь моего сердца и потому рассказал мне о своих астральных способностях (ясновидении и интуиции). Но вместо того, чтобы вдохновиться его рассказом, я испугался. В то время я еще не повстречал на своем жизненном пути моего гуру, Свами Шри Юктесвара, с чьей помощью мне суждено было обрести Бога, и потому не захотел принять Пра- набананду как Учителя. Я с сомнением взглянул на него и спросил себя, действительно ли мы говорим с ним самим, или перед нами все-таки его двойник.
Учитель попытался рассеять мои сомнения и, бросив на меня ласковый взгляд, с вдохновением принялся рассказывать о своем собственном гуру.
—   Лахири Махасайя был величайшим йогом из всех, когда-либо виденных мною. Он был живым воплощением божественного.
«Если даже его ученик способен усилием воли материализоваться во втором теле, — подумал я про себя, — то какие же чудеса есть тогда на свете, какие б не смог совершить Учитель?»
—   Уверяю тебя, сила гуру была ни с чем не сравнима. Тогда я вместе с другими учениками старался проводить каждую ночь в восьмичасовой медитации, а днем работал в бюро Общества железных дорог. Мне с трудом удавалось сосредотачиваться на работе — я тосковал по тому времени, когда смогу всего себя посвятить Богу. Такой жизнью я жил на протяжении восьми лет. Медитируя по полночи, я добился удивительных результатов — восприятия божественного, которое невозможно описать словами. Но между мной и бесконечным висел какой-то тонкий занавес. Несмотря на мои сверхчеловеческие усилия, мне было отказано в последнем, бесспорном единстве. Однажды вечером я разыскал Лахири Махасайя и попросил его о божественном ходатайстве. Всю ночь я не переставал упрашивать его:
«Ангелоподобный гуру, мои душевные муки столь велики, что я не в силах более выносить эту жизнь! Я должен лицом к лицу встретиться с божественным возлюбленным».
«Но я-то чем могу тебе помочь? Ты должен больше медитировать».
«Умоляю тебя, мой бог и Учитель. Благослови меня на то, чтобы я увидел тебя в твоей бесконечной форме!»
Тут Лахири Махасайя вскинул надо мной руки в благословляющем жесте. «Теперь ступай и медитируй. Я замолвил за тебя слово перед Брахмой».
Возвысившись духом, я вернулся домой. Медитируя той ночью, я достиг обжигающе-желанной цели моей жизни. Ныне я бесконечно радуюсь моему духовному пенсиону. С того дня благословенный Творец никогда уже не скрывался от меня за занавесом иллюзий.
Лицо Пранабананды сияло неземным светом. Умиротворенность иного мира проникла в мое сердце, изгнав все опасения и страх. И вот еще что рассказал мне святой:
—   Через несколько месяцев я снова пришел к Лахири Махасайя, чтобы отблагодарить его за великую милость и поговорить о другой своей проблеме: «Божественный гуру, не могу я больше работать в бюро. Пожалуйста, освободи меня от этого дела! Из-за Брахмы я постоянно нахожусь в божественном тумане». «Попроси у своей фирмы позволения выйти на пенсию». «Но я не достиг еще возраста, необходимого для пенсии! Какую причину я должен привести?» — «Скажи о том, что ты чувствуешь». На следующий день я написал заявление. Врач спросил меня о причине моего прошения о преждевременной отставке. «Во время работы у меня очень часто возникает странное ощущение в позвоночнике, оно растет, достигая головы. Все мое тело бывает охвачено этим ощущением, так что я вынужден прерывать работу». Не задавая мне больше никаких вопросов, врач написал заключение, в котором настоятельно рекомендовал дать мне отставку. Я знал, что врачом и чиновниками Общества железных дорог, среди которых был и твой отец, управляла божественная воля Лахири Махасайя. Они автоматически последовали божественному приказу великого гуру и дали мне возможность жить в постоянном единстве с божественным возлюбленным.
После этого необычного признания Свами Пранаба- нанда вновь погрузился в продолжительное молчание. Когда я на прощанье почтительно коснулся его ноги, он благословил меня.
—   Ты пойдешь дорогой йога и отречения. Мы еще увидимся с тобой и твоим отцом! — Оба его предсказания сбылись спустя долгие годы.
В наступившей темноте я отправился домой в сопровождении Кедара Натха Бабу и передал ему письмо отца. Он прочел его при свете уличного фонаря.
—   Твой отец предлагает мне принять место в бюро Общества железных дорог в Калькутте. Как было бы здорово иметь пенсион, как у Свами Пранабананды! Но для этого следует покинуть Бенарес, а я считаю это невозможным. Ведь второго тела у меня, к сожалению, еще нет.

Оффлайн Дельфин*

  • Администратор
  • Почётный Хранитель
  • *****
  • Сообщений: 8756
  • Положительные отзывы 2031
Re: ОТРЫВКИ И3 «АВТОБИОГРАФИИ ЙОГА»
« Ответ #4 : 05 Июль 2016, 10:30:51 »
ТИГР СВАМИ

—   Я разыскал адрес Тигра Свами. Пойдем к нему завтра?
Это доброжелательное приглашение исходило от Ганди, одного из моих школьных товарищей. Я, конечно же, согласился встретиться со святым, который, будучи простым монахом, голыми руками поймал и укротил тигра. Мой юношеский восторг перед его необычайным подвигом был в то время чрезвычайно велик.
На следующий день на улице воцарился зимний холод, однако Ганди и я смело пустились в путь. После долгих безрезультатных поисков в Бхаванипуре, пригороде Калькутты, мы все-таки разыскали нужный нам дом. На дверях висели два железных кольца, которыми я и ударил с силой друг о друга. Не обращая внимания на этот шум, к нам приблизился слуга и, иронически улыбаясь, дал нам понять, что шумные посетители не смогут нарушить покой в доме святого. Мы почувствовали в его словах упрек и были благодарны ему хотя бы за то, что впустил нас в дом. Время ожидания, никак не желающее кончаться, наполняло нас тревогой, хотя терпение — один из неписаных законов Индии, которому должен следовать каждый искатель истины. Учителя часто заставляют своих посетителей ждать как можно дольше, чтобы выяснить, насколько серьезно гости относятся к встрече с ними, — психологическая хитрость, часто используемая врачами и стоматологами Европы.
Наконец, предложив нам с Ганди следовать за ним, слуга провел нас в опочивальню, где на кровати сидел знаменитый Сохонг Свами. При взгляде на его могучее тело мы просто лишились дара речи. Мы молча стояли, вытаращив на него глаза. Никогда прежде мы не видывали подобной грудной клетки и мускулов, напоминающих футбольные мячи. Дикое, но вместе с тем очень дружелюбное лицо Свами, могучая шея, густые кудри, борода — все приводило в восторг. В его мерцающих черных глазах таилось нечто кроткое и одновременно звериное. Он был одет в тигриную шкуру, скрывавшую его мускулистое тело. Как только мы снова могли говорить, мы поприветствовали монаха и выразили наше восхищение его храбрым поведением на арене.
—   Не могли бы вы сказать нам, как можно победить без оружия бенгальского королевского тигра, опаснейшего из всех диких зверей джунглей?
—   Победить тигра для меня, юноши, сущая мелочь. Я бы смог проделать это и сейчас, если бы возникла такая необходимость.
При этом он по-детски наивно улыбнулся.
—   Вы видите в тигре тигра. А для меня они всего лишь киски.
—   Свамий, я, может, и смогу уговорить мое подсознание, что тигры — это только киски, но поверят ли в это сами тигры?
—   Сила, конечно, тоже нужна. Не следует ожидать от малого ребенка, что он приручит тигра, считая его домашней кошкой. Мне достаточно в качестве оружия моих сильных рук.
Тут он предложил нам выйти с ним во двор, где ударил о стену дома. С крыши с шумом посыпалась черепица. Я в удивлении отскочил назад. Тот, кто способен ударом кулака сбить черепицу с крыши, подумал я, способен и тигру выбить все зубы.
—   Существует огромное количество людей, наделенных точно такой же богатырской силой, что и я. Однако им не хватает хладнокровной веры в себя. Тот, кто наделен лишь одной физической силой, но не обладает духовной стойкостью, может упасть в обморок при первом же взгляде на дикого зверя, находящегося на свободе. Между диким тигром в естественной среде обитания и оглушенным опиумом цирковым зверем существует огромная разница. Так что человек, столкнувшийся с бенгальским королевским тигром, будет парализован ужасом, несмотря на всю свою геркулесову силу. Тигр повергает человека в состояние полного бессилия сродни слабости котенка. Но человек с могучим телосложением и несгибаемой силой воли может изменить все, убедив тигра, что именно он, тигр, и есть беззащитный котенок. Сам я так делал очень часто!
Ни капли не сомневаясь, я моментально уверовал, что великан, стоящий сейчас передо мной, способен превратить любого тигра в ручную кошку. А ему определенно нравилось, что мы слушаем его поучения, открыв рот, ибо он продолжил:
—   Это дух правит мускулами. Сила удара кулака целиком зависит от энергии, а сила человеческого тела зависит от боевого задора и мужества его хозяина. Тело воистину создается духом. Благодаря глубоко укоренившимся инстинктам, развившимся еще в прошлой жизни, в нашем сознании образуется представление о силе и слабости. В результате эти представления порождают тело, которое нам нравится или нет. Любая физическая слабость обусловлена духовной первопричиной. Этот процесс необратим: тело отдает себя в рабство привычкам, а дух, со своей стороны, делается ущербным с «помощью» тела. Если Учитель командует своими слугами, он превращается в деспота. То же самое происходит и тогда, когда дух уступает капризам тела и позволяет тому поработить себя.
По нашей просьбе величавый Свами поведал нам некоторые истории из своей жизни.
—   Уже в ранней юности меня обуревало честолюбие — я мечтал бороться с тиграми. Воля моя была сияющим мечом, но тело оставалось слабым.
Я издал удивленный возглас. Мне казалось невозможным поверить в то, что этот человек с плечами Атланта мог ведать хоть какую-то физическую слабость.
—   Благодаря непобедимой силе моих мыслей, что непрестанно концентрировались на здоровье и силе, я, в конечном счете, преодолел все препятствия. У меня были все основания восхвалять милость Духа.
—   Почтенный Свами, вы полагаете, что я когда-нибудь тоже смогу укротить тигра? — Это был первый и единственный раз, когда меня охватил порыв странного честолюбия.
—   Да, — ответил он с улыбкой. — Но существует много пород тигров. Некоторые из них сдерживают в джунглях человеческую алчность. Бессознательное убийство животных не принесет тебе духовной пользы. Лучше постарайся одолеть дикого зверя, что притаился в засаде в твоей собственной душе!
—   Можем ли мы, господин, понимать это как совет обуздывать дикие страсти вместо диких тигров?
Тут Тигр Свами надолго замолк. Его взгляд блуждал в дальних далях, и, казалось, любовался образами далекого прошлого. Я понял, что в душе он ведет вечный спор с самим собой. В конце концов Свами подтвердил с улыбкой правильность наших рассуждений.
—   Когда я пребывал на вершине славы, я позволил затуманить свое сердце высокомерием и решил не только бороться в будущем с тиграми, но и проделывать с ними различные фокусы. Я приложил все свои силы к тому, чтобы заставить диких бестий вести себя подобно домашним животным. Тогда же я начал давать публичные выступления, снискавшие мне большой успех.
Но в один из дней мой отец вошел в мою комнату с расстроенным выражением лица.
«Сын мой, я должен серьезно поговорить с тобой. Я хотел бы предостеречь тебя от великих страданий в будущем, помешать тебе добровольно попасть под безжалостное колесо причин и следствий».
«Ты стал фаталистом, отец? По-твоему, я должен отказаться от моей выгодной работы из суеверия?»
«Я не стал фаталистом, сын мой. Но я верю в закон справедливого возмездия, которому учат священные тексты. Дикие звери джунглей затаили на тебя великую обиду, и однажды это может дорого тебе обойтись».
«Отец, ты заставляешь меня недоумевать. Ты же знаешь, каковы тигры — прекрасны, но безжалостны. Кто знает, возможно, именно мои удары вобьют в их непробиваемые головы чуть больше уважения к человеку. Я, так сказать, Учитель интерната джунглей, прививающий диким тварям утонченные манеры. Пожалуйста, батюшка, не смотри на меня как на убийцу тигров, считай меня их воспитателем Не упрекай меня за мою работу. Прошу тебя, не заставляй меня менять мой стиль жизни!»
Мы с Ганди обратились в слух, ибо слишком хорошо понимали проблему. В Индии дети не очень-то могут противиться воле своих родителей.
—   Мой отец выслушал мои объяснения со стоическим спокойствием, — продолжал свой рассказ Тигр Свами. — И очень серьезно сказал: «Сын мой, ты просто вынуждаешь меня сообщить тебе о том страшном пророчестве, что исходит из уст одного святого. Он приблизился ко мне вчера, когда я — как обычно — сидел на веранде и медитировал. , Дорогой друг, — сказал он, — я несу тебе послание для твоего сына. Он должен покончить со своим варварским занятием; иначе при первой же встрече с тигром получит тяжелые ранения и долгие месяцы пролежит в постели между жизнью и смертью. Затем он начнет новую жизнь и станет монахом"». Это послание не произвело на меня особого впечатления. Я решил, что отец из-за своей доверчивости стал жертвой какого-то фанатика.
Вспоминая об этом, Тигр Свами нетерпеливо взмахнул рукой. Потом снова надолго замолчал, забыв, казалось, о нашем присутствии. А затем сдавленным голосом неожиданно продолжил свое повествование:
—   Спустя какое-то время после разговора с отцом я направился в столицу Кутч-Бихара. Живописная природа тех мест была мне совершенно неизвестна, а потому я решил провести несколько спокойных дней в окрестностях города. Как и повсюду, за мной по улицам следовали толпы любопытных, тут и там я слышал восклицания:
«Это — тот самый человек, который борется с дикими тиграми!»
«Посмотрите только на его ноги — настоящие древесные стволы!»
«А посмотрите на его лицо! Определенно — он живое воплощение царя тигров!»
Вы знаете, как кричит уличная ребятня обо всех новостях и с какой скоростью сенсационные сообщения распространяются среди женщин! За нескольких часов весь город был оповещен о моем прибытии.
Когда вечером я собирался немного отдохнуть и расслабиться, я неожиданно услышал около моего дома топот несущихся галопом лошадей. И тут же несколько рослых полицейских в тюрбанах вошли в мои покои.
Я взглянул на них с удивлением. «Для хранителей закона нет ничего невозможного, — подумал я. — Может быть, они хотят допросить меня из-за чего-то, о чем я вообще ничего не знаю?».
Полицейские поклонились мне с необычайной вежливостью:
«Уважаемый господин, нас послали пригласить вас от имени князя Кутч-Бихара. Он был бы очень рад приветствовать вас в своем дворце завтра поутру».
Я задумался. Сам не знаю почему, но у меня появилось страшное предчувствие того, что моему мирному путешествию пришел конец. Однако смиренное поведение полицейских растрогало меня, и я согласился принять приглашение.
Как же я был удивлен, когда на следующий день увидел княжеских слуг у моих дверей. Один из них подсадил меня в паланкин, другой держал удивительной красоты зонт над моей головой так, чтобы укрыть меня от палящих солнечных лучей. Поездка по городу доставила мне огромное удовольствие. Сам князь встречал меня у ворот дворца. Он предложил мне сесть на его собственное, покрытое золотым шитьем кресло, а сам устроился на простом стуле.
«Вся эта вежливая предусмотрительность будет дорогого мне стоить», — думал я со все возрастающим беспокойством. После нескольких ничего не значащих фраз князь перешел к делу.
«Мой город полон слухов, что ты способен победить самого дикого тигра, укротив его голыми руками. Верно ли это?» — «Да, это верно».
«Мне все же кажется это неправдоподобным. Ты — бенгалец из Калькутты, который, как и все городское население, питается белым рисом. Открой же правду: ты борешься только с обессиленными, опьяненными опиумом тиграми?»
Его голос звучал громко и насмешливо. Я проигнорировал его вопросы и не удостоил князя ответом.
«Я вызвал тебя сюда ради борьбы с моим недавно пойманным тигром Раджой Бегумом. Если ты его победишь, свяжешь цепью, а затем покинешь клетку в сознании, ты получишь этого зверя в подарок, а кроме того, еще тысячу рупий и множество других подарков в придачу. Но если ты откажешься от борьбы, не обессудь, я ославлю тебя по всей стране как шарлатана».
Его бесстыдные слова ударили меня, как плеть по лицу, и я в ожесточении согласился принять вызов. Тут князь поднялся в возбуждении со своего места, чтобы тут же сесть обратно со злобной улыбкой на губах. Я поневоле вспомнил римских императоров, заставлявших безоружных христиан погибать на арене Колизея.
«Состязание состоится на следующей неделе, — сказал он. — К сожалению, я не могу дозволить тебе заранее взглянуть на тигра».
Вероятно, князь подозревал, что я подвергну животное гипнозу или тайком дам ему опий.
Когда я покинул дворец, я заметил с насмешкой, что меня на этот раз не ждут у ворот княжеский солнечный зонтик и роскошные носилки.
В течение недели я систематически готовил тело и дух к предстоящим испытаниям. От моего слуги я узнал, что в городе бродят самые фантастические слухи. Зловещее предсказание, которое сделал моему отцу святой, стало каким-то неведомым образом известно и день ото дня передавалось во все более страшном виде. Например, многие деревенские жители думали, что злой, изгнанный богами дух воплотился в тигре, который ночами принимал свое истинное демоническое обличье, а днем вновь становился полосатым тигром, и что он избран для того, чтобы усмирить меня.
Другая версия гласила, что тигриные небеса услышали молитвы тигров и что Раджа Бегум — слепое орудие для того, чтобы покарать меня, двуногого, за обиды всего тигриного племени. Подумать только, человек отважился бросить вызов могущественным тиграм! Проклятия всех униженных животных — это сила, способная привести в движение тайные законы, чтобы уничтожить гордого победителя тигров.
Мой слуга также сообщил мне, что в своей провинции князь чувствует себя официальным представителем состязаний человека и зверя. Он наблюдает за строительством павильона, способного разместить много тысяч человек. В центре его находится Раджа Бегум в огромной клетке, окруженной снаружи еще одним, заградительным частоколом. Плененный тигр непрерывно издает столь ужасное рычание, что у каждого, кто слышал этот рык, кровь стынет в жилах. Кормят его очень мало, чтобы сохранить в нем желание убивать.
Князь, вероятно, рассчитывал на то, что я стану тигру доброй наградой за воздержание.
Огромное количество людей из города и его предместий уже раскупило билеты на представление, ибо известие об этом необычном состязании распространилось практически повсеместно. Но, когда настал великий день, многим пришлось возвращаться несолоно хлебавши — там не было свободных мест. Многие пробрались, впрочем, в павильон тайком...
История Тигра Свами достигла кульминационного момента, а мое собственное волнение достигло критической точки. Ганди сидел молча и неподвижно.
—   Под яростный рев Раджи Бегума и крики возбужденной предстоящим зрелищем толпы я вышел на арену. Одето на мне было совсем ничего — одна только набедренная повязкя — все тело оставалось открытым. Спокойно захлопнув за собой дверь, я закрыл ее на задвижку. Тигр почуял добычу и начал бросаться на железные прутья рещетки с угрожающим рычанием. Публика замерла в ужасе — по сравнению со взбешенным чудовищем я казался нежным агнцем.
В мгновение ока я очутился у клетки. Однако, как только я прикрыл за собой дверцу клетки, Раджа Бегум бросился ко мне и серьезно поранил мою правую руку. Человеческая кровь, величайший деликатес изо всех доступных тигру, фонтаном брызнула наружу — пророчество святого, казалось, уже начало исполняться.
То была первая серьезная рана, которую я получил в боях с тиграми; и все же после первого шока я сразу сумел совладать с собой. Обмотав окровавленные пальцы льняной тряпицей, я нанес тигру страшный удар левой рукой. Тварь отскочила назад» развернулась в отдаленной части клетки вокруг своей оси и прыгнула вперед. И тут мой знаменитый удар кулаком опустился на голову тигра.
Однако вкус человеческой крови подействовал на Раджу Бегума так же, как первый глоток вина на алкоголика. Воспламеняя себя оглушительным ревом, тигр в ярости прыгнул на меня. Раненая рука плохо слушалась меня, и множество царапин и ран украсили мое тело. Но я все равно продолжал наносить зверю страшные удары. Мы оба были залиты кровью, мы балансировали на краю жизни и смерти. Клетка превратилась в преисподнюю, кровь брызгала во все стороны. Из глотки чудовища рвались ужасные звуки. В них была боль и жажда убийства.
«Пристрелите его! Убейте тигра!» — пронесся над рядами павильона крик публики. Однако человек и зверь двигались так быстро, что пули стража все время проходили мимо цели.
Я собрал всю свою силу воли, дико зарычал и нанес последний, сокрушительный удар. Тигр рухнул и остался лежать неподвижно.
—   Как кошечка! — хмыкнул я.
Свами многозначительно рассмеялся, а затем продолжил свой увлекательный рассказ.
—   Раджа Бегум был наконец побежден! А его гордость оказалась унижена еще больше, когда я своими истерзанными руками хладнокровно открыл его пасть. Потом я взял цепь с земли, привязал тигра за шею к решетке и, торжествуя, шагнул к выходу.
Но Раджа Бегум еще не сдался, что делает честь его демоническому происхождению. Он сорвался с цепи и прыгнул на меня сзади. Я упал на спину, подмяв его под себя. В мгновение ока я высвободился и нанес коварной твари удар. О, на этот раз я привязал его накрепко. Я медленно выбрался из клетки.
Раздался крик, на этот раз крик радости. И хотя выглядел я неважно, я все равно выполнил все три условия:
тигр был побежден, привязан на цепь, и клетку я покинул без посторонней помощи. После того как раны мои были обработаны, меня украсили гирляндами и осыпали золотыми монетами. Много дней весь город праздновал мою победу над огромным тигром. Она стала всеобщим достоянием. Раджу Бегума, как и было обещано, подарили мне, однако я не испытывал чувства триумфа. Я преобразился душою. Мне казалось, что, покидая клетку, я оставил за ее дверцей свое мирское честолюбие.
Для меня настали тяжелые времена, ибо из-за заражения крови я балансировал между жизнью и смертью в течение шести месяцев. Как только у меня достало сил покинуть Кутч-Бихар, я сразу же вернулся в мой родной город.
«Святой человек, передавший мне то мудрое предостережение, станет моим Учителем, — смиренно сообщил я отцу. — Ах, если бы мне только удалось найти его!» Мое желание исполнилось очень быстро, ибо в один из дней святой неожиданно переступил порог нашего дома.
«Довольно уже боев с тиграми, — сказал он мне и добавил: — Следуй за мной, дабы я смог обучить тебя бороться с бестиями незнания, что поселились в джунглях человеческого духа. Ну а раз ты привык к вниманию публики, то отныне ты будешь беседовать только с сонмами ангелов».
Так был я посвящен морім святым гуру на духовный путь. Он открыл врата моей души, чьи засовы заржавели за долгие годы. Вскоре мы отправились с ним в Гималаи рука об руку. Там я и должен был пройти свое обучение...